Пятьдесят лет назад завершилась история уникальной «Харбинской цивилизации»

Летом 1956 года через приграничную станцию Манчжурия в глубь СССР один за другим потянулись эшелоны товарных вагонов, наспех переделанных для перевозки людей. В них возвращались на Родину тысячи русских эмигрантов, нашедших после революции и Гражданской войны убежище в Китае. Инициированный советскими властями процесс переселения продолжался около трех лет. О нем тогда ничего не сообщалось по радио или в газетах. А между тем событие происходило исторического масштаба: с репатриацией самой многочисленной зарубежной диаспоры Россия подводила черту под эпохой усобицы и братоубийства, расколовшей страну на «красных» и «белых». Разделенный народ воссоединялся. Одновременно заканчивалась история Русской Манчжурии, на протяжении полувека сохранявшей в изгнании традиции и культуру дооктябрьской России.

Больше всего отец любил вспоминать Китай, особенно в старости.  Сам-то я помнил не так много, увезли оттуда десятилетним, а у него в эмиграции прошла вся молодая жизнь, да и зрелой лучшая часть. Вспоминал Манчжурию, приграничный городок, где остановились сразу после отступления «за Аргунь». Харбин, представлявшийся ему самым большим и великолепным городом на земле. В нем он, помнил, кажется, каждый дом. «Представляешь, - мечтательно говорил он, - приехать бы сейчас, выйти утром из вагона, подняться по Вокзальному проспекту прямо к Николаевскому собору. Справа – Московские ряды, слева красивейший дом Джибелло Сокко. А там и Большой проспект, магазины Чурина. За Покровской церковью шпиль лютеранской кирхи. Дальше католический костел, буддийский храм, монастырь Цзи Лэсы. А вот и Успенское кладбище, на котором остались все старики…». Рассказывая, отец называл сотни русских, китайских и монгольских имен, сохраненных цепкой молодой памятью, названия поселков, станций, озер, степных падей, в которых довелось побывать. А вот мечтам когда-нибудь снова вернуться туда не суждено было сбыться. Десятилетиями обустраивались в Манчжурии, обихаживали землю, заводили заводы, растили и учили детей, хоронили стариков, строили храмы, дороги... В пятидесятые годы пришло время все это бросить, искать себе новую долю.

Основу миллионной русской диаспоры в Манчжурии заложили еще строители Китайской Восточной железной дороги, в кратчайший срок, с 1897 по 1903 год, проложившие 2373 версты первоклассного пути, построившие множество станций и поселков, развернувшие добывающую и перерабатывающую промышленность, создавшие в так называемой «зоне отчуждения» все необходимое для привычной российской жизни.  Манчжурия стала самым развитым промышленным районом Китая. Сам Харбин начался морозным мартом 1898 года, когда инженер Адам Шидловский с партией из 25 рабочих, фельдшером, метеорологом и с полусотней кубанских казаков охраны добрался до берегов реки Сунгари. Город строили русские архитекторы по единому плану, утвержденному в С.-Петербурге, а первый деревянный Свято-Николаевский собор рубили на Вологодчине. Жители называли Харбин «Восточным Петербургом»: отдаленное сходство придавали прямые улицы, Большой проспект, одетая в гранит набережная... На необжитой азиатской земле за исторически короткий срок возникла цивилизация европейского, а по своим корням чисто русского типа. Но от сравнения с освоением американцами Дикого Запада я бы предпочел воздержаться. Американские переселенцы, осваивая территории, вытесняли или уничтожали коренное население. Русские в Северной Манчжурии показали совершенно другой пример: они сумели сохранить дружелюбные отношения с окружающим их миром. Между пришельцами и коренным населением не случалось серьезных конфликтов и трений. Автохтоны жили по соседству своей жизнью, соблюдая собственные традиции и обычаи: китайцы в свой Новый год носили по улицам огненных драконов, танцевали под грохот барабанов и медных тарелок, монголы и буряты устраивали в степи состязания всадников. У всех были свои храмы, школы, а рестораны и харчевни изумляли разнообразием национальных кухонь. Предприимчивые китайские торговцы, быстро освоив русские обычаи и церковный календарь, несли к каждому празднику соответствующие товары. Перед Крещением на реке Сунгари воздвигался изо льда крест, в толще льда вырезали купель, в сорокаградусный мороз русские и китайцы вместе купались в «Иордани». Под чужим, но гостеприимным небом привольно чувствовало себя все многонациональное сообщество. 

В силу этих причин хлынувшая в 1920-1921 годах под натиском «красных» русская  эмиграция на китайской земле не развеялась, как в других странах, а расселилась самоуправляемыми анклавами, воспроизведя в своей среде многое из порядков старой России, в том числе денежную систему, названия воинских и административных должностей.  Точно так же осталось деление на имущих и неимущих. Первые завели для своих детей колледжи и  гимназии. Но общая беда людей, лишившихся Родины и корней, не могла не истончать сословные перегородки. Отец рассказывал, в какой бедности приходилось им начинать жизнь на приграничной станции Манчжурия. Не имели работы, несколько лет ютились в наспех вырытой землянке. Но в первый же год Русская Церковь под водительством епископа Ионы учредила в городке бесплатную больницу, богадельню для безродных стариков, детский приют. В благотворительной церковной школе детей не только бесплатно учили, но и кормили, а наиболее нуждающимся выделяли одежду. Средства на все это находились у соотечественников, освоившихся в Китае до революции. Какое разительное отличие от нынешнего нашего отношения к соплеменникам-беженцам из ближнего зарубежья!

Русская  эмиграция в Китае жила в условиях духовной свободы, вполне сравнимой, а в чем-то даже превосходящей степень свободы на Западе. Сотни тысяч переселенцев, продолжавших считать себя подданными Российской империи, сами устанавливали порядки и законы на территории своего расселения, охранялись собственными вооруженными отрядами и полицией. В казацких округах правили выборные атаманы. «Я думаю, что Китай, принявший в пору 1920 года большую порцию беженцев из России, предоставил им такие условия, о которых они могли разве что мечтать, - замечал в своих очерках харбинской жизни известный писатель Русского Зарубежья Всеволод Иванов. - Китайские власти не вмешиваются ни в какие русские дела. Все могут делать что угодно. Работают все инженеры, врачи, доктора, профессора, журналисты. В Харбине выходят газеты «Русский голос», «Советская трибуна», «Заря», «Рупор», журнал «Рубеж». Цензура чисто условная, главное - не задевать больших персон. Книги выходят вообще безо всякой цензуры». «Нет харбинца, который не вспоминал бы с глубокой благодарностью годы жизни, проведенные в Харбине, где жилось привольно и легко, - вспоминала писательница Наталья Резникова. - Можно сказать с уверенностью, что на всем земном шаре не было другой страны, в которой русская эмиграция могла чувствовать себя в такой степени дома, как в Харбине. Только теперь я вижу, как мало мы ценили, как принимали за должное великодушное отношение китайских властей». 

Русский язык оставался официально признанным, врачи и юристы могли свободно практиковать, деловые люди открывали предприятия и магазины. В гимназиях преподавание велось на русском языке по программам дореволюционной России. Оторванность от родной почвы в Харбине переживалась не столь остро, как в Западной Европе. Харбин оставался русским университетским городом и вместе с тем многонациональным культурным центром, в котором дружно жили и тесно взаимодействовали землячества и общины выходцев из Империи - поляков и латышей, грузин и евреев, татар и армян. Русская молодежь имела возможность учиться на трех университетских факультетах, в Политехническом институте. Лучшие музыканты давали концерты в трех консерваториях, а на оперной сцене пели  Мозжухин, Шаляпин, Лемешев, Петр Лещенко, Вертинский. Кроме русской оперы действовали украинская опера и драма, театр оперетты, хор и струнный оркестр. Студент местного политехнического института Олег Лундстрем создал здесь в 1934 году свой джаз-оркестр, до сих пор задающий тон российскому джазу. В городе действовало около тридцати православных храмов, две церковные больницы, четыре детских приюта, три мужских и один женский монастырь. В священниках тоже не было недостатка -  их выпускали духовная семинария и богословский факультет университета. «Когда я 20 августа 1945 года попал в Харбин, у меня было  впечатление, что я внезапно оказался в прошлом, - вспоминал советский комендант города генерал-майор Скворцов. - По улицам раскатывали бородатые извозчики в поддевках, господа приподнимали котелки, здороваясь друг с другом, попы в черных рясах степенно крестились на купола церквей».

В отличие от европейских стран, где эмигранты уже во втором поколении заметно ассимилировались и большей частью стремились раствориться  среди автохтонов, в Китае русские большей частью продолжали считать себя подданными России, лишь временно оказавшимися за ее пределами. В сохранившейся у меня  выписи из метрической книги о бракосочетании родителей отец и мать именуются «гражданами Забайкальской области Российской империи» (в 1938-то году!).

И в то же время эмиграция никогда не была единой, идейно монолитной. В Харбине жили по соседству коммунисты и монархисты, советские служащие и бывшие белогвардейские офицеры, казаки атамана Семенова и петербургские поэты-декаденты «Серебряного века», дети фабрикантов и рабоче-крестьянская масса. В центре города стоял мраморный монумент «Борцам против Коминтерна» (взорван в августе 1945-го) и подростки из белоэмигрантских молодежных организаций «Союз мушкетеров», «Крестоносцы» и «Черное кольцо» ходили на «советскую улицу» драться с комсомольцами. Но при этом  не было никаких репрессий, люди не доносили друг на друга, не высылали и не поджигали дома «классовых врагов».

И в 20-30-е годы в среде эмигрантов - то тайно, то явно - шла просоветская агитация. Подраставшая молодежь, не испытавшая кровавой усобицы Гражданской войны и последовавшего террора, была склонна доверяться просачивавшейся пропаганде об успехах новой жизни в СССР, увлекалась идеями примирения и согласия «во имя общей Родины». Естественный и даже обострившийся на чужбине патриотизм порой застилал глаза, не давая разглядеть реальную ситуацию и не придуманные опасности. Назревал конфликт потерявших отечество «отцов» и «детей», желающих во что бы то ни стало его обрести. В начале тридцатых под влиянием неприметных агитаторов возникло движение, получившее образное название «хождения под проволоку», когда тысячи русских парней и девушек самовольно, часто в ссоре с родителями, на свой страх и риск переходили границу и уходили в СССР. Летели мотыльками на огонь. Судьба их оказалась трагичной: почти все они стали добычей ГУЛАГа. Но узналось об этом много позже...

После победы над Японией в 1945 году советское влияние в Манчжурии стало определяющим. Белогвардейские организации были распущены, пропаганда «белой идеи» запрещена. Стали поступать советские книги, газеты, кинофильмы. В школе я учился уже по советским учебникам, вместе с тем наш приходской священник отец Алексей продолжал вести и уроки Закона Божьего. Жили по двум календарям. Я, разглядывая советский, оповещаю бабушку Настю: «Смотри, а сегодня ведь праздник - День Парижской Коммуны!». Она мне в руки свой календарь, церковный: «Какой еще коммуны, Господь с тобой! Сегодня мученики, прочти-ка мне вот». Как праздновать «Парижскую Коммуну» никто не знает. И мы, конечно, отправляемся с бабушкой  к вечерне помолиться святым мученикам.            

Взрослые по праздникам - а отмечались у нас до самого отъезда лишь православные - гуляли широко, весело, пели старинные, сбереженные из прежней России песни и романсы, могли под шумок грянуть и «Боже, царя храни!». Однако молодежь уже знала «Катюшу» и «Широка страна моя родная». Все же в основном сохранялся уклад старорежимный. По воскресеньям и стар, и млад шли в церковь, все помнили молитвы, в большинстве держались постов, в каждом доме в красном углу светились иконы, зажигались лампады. Одевались тоже в большинстве по старой моде - казацкой или цивильной. Да и стол в дни торжеств составлялся из блюд старинной  кухни, названия многих теперь встретишь лишь в литературе. Женщины свято хранили  и передавали младшим, дочерям и снохам, рецепты русского гостеприимства. Каждый праздник обставлялся особым набором яств. Пировали с размахом, большими, шумными застольями, из домов гулянья нередко выливались на улицы. Но черного пьянства не было, и в будни, без повода, питье не приветствовалось, да фактически и не встречалось. «Любителей» всех знали наперечет, они становились посмешищем и в некоторой степени изгоями. Все трудились основательно и серьезно. И не просто «вкалывали», а умели развернуть дело, собрать капитал, обучиться необходимым профессиям, завести деловые связи с заграницей. Потому-то русская колония выделялась относительным благополучием и порядком.

Конечно, жили не все одинаково. Акционерное общество «И. Я. Чурин и Ко», освоившееся в Китае еще до  революции, имело чайные и кондитерские фабрики, сеть магазинов, в том числе и за границей, чайные плантации. Выделялись и другие богатые фабриканты, банкиры, коммерсанты, издатели, скотоводы, концессионеры. Существовал слой наемных рабочих и батраков. Но основную часть русского населения составляли мелкие частники, державшие собственное хозяйство или имевшие какое-то дело в городе. Русские же продолжали обслуживать КВЖД.

Понятно, что и призыв из СССР к возвращению был воспринят разными людьми по-разному. Кого-то отнюдь не обрадовала перспектива попасть под власть коммунистов, хлебнуть социализма, о котором, как впоследствии выяснилось, многие эмигранты все же имели достаточно верное представление. Поэтому, когда одновременно стали вербовать на выезд миссии из Канады, Австралии, Аргентины, Бразилии, ЮАР, значительная часть харбинцев подались в эти страны. Мой же отец рассудил иначе: в Америку, мол, пусть богатые едут, а нам вернее будет вернуться в свою страну. Тем более, что советский консул на собраниях и встречах рисовал дивные картины будущей жизни в Союзе. Возвращенцам гарантировались все права, бесплатное жилье, работа, учеба, материальная помощь. На жительство можно было выбрать любую область и любой город, кроме, кажется, Москвы и Ленинграда.

Мы, дети, весть об отъезде в Союз встретили с восторгом. В мечтах вставали светлые большие города, море электричества, чудеса техники. Мощь, энергия и неодолимая сила слышались за самим звукосочетанием «СССР». Однако ожидало нас нечто другое. На приграничной станции Отпор эшелоны встречали «покупатели» живой силы из целинных хозяйств Сибири и Казахстана. Они ходили по вагонам и выбирали работников покрепче и помоложе. Наш вагон в числе десяти прочих  достался  Глубокинскому совхозу Курганской области. После двух недель пути нас высадили на станции Шумиха и на разбитых грузовичках повезли в глухомань, куда и сейчас, спустя полвека, нелегко добраться из-за бездорожья.
У плоских длинных бараков, похожих на фанзы китайских бедняков, нас плотно обступили женщины и дети. Они смотрели  во все глаза и угрюмо молчали. Взяв поданную из кузова табуретку, я понес ее к дверям, толпа передо мной испуганно расступилась. Позже «местные» простодушно признавались, что ожидали увидеть настоящих китайцев, вероятно, в шелковых халатах, с косичками, с веерами и зонтиками в руках. Наш будничный, слишком обычный вид их, наверное, удивил и разочаровал. На первых порах местные женщины и дети молча смотрели со стороны, отказываясь переступать порог или садиться за стол. Мужики сходились быстрее. Но мужчин в селе было мало, особенно здоровых, не увечных. Из разговоров мало-помалу узнавалось, что и как происходило здесь до нас, какую великую беду перемогла страна всего лишь несколько лет назад. И наши собственные испытания и обиды начинали казаться мелкими, незначительными перед испытаниями и утратами этих людей. Да сколько же всего предстояло еще узнать и понять, принять в свое сердце, чтобы по-настоящему, кровно соединить себя с  незнакомой пока еще землей, свою долю с общей судьбой, не остаться навсегда посторонними. Тогда только могло состояться настоящее возвращение, обретение Родины. А давалось это не просто...        

Отец мой умел делать, кажется, любую работу. Если взяться считать, он владел десятком-другим самых наиполезнейших профессий: способен был в одиночку поставить дом - хоть деревянный, хоть каменный; выложить печь; завести пашню или расплодить без числа коров и овец; своими руками выделать кожи и нашить шапок, сапог, полушубков; знал повадки диких зверей и умел лечить домашних; находить в степях и в лесу дорогу без карт и без компаса; владел на бытовом уровне китайским и монгольским; играл на гармони, а в молодости и в любительском театре; несколько лет атаманствовал, т.е. занимался земской работой. Но все это, наработанное и скопленное в той жизни, враз оказалось ненужным и бесполезным в этой, где на работу «гоняли» (так и говорилось: «Тебя куда завтра погонят? А меня вчера загнали на посевную»). Здесь никаким уменьем, усилием, старанием, упорством невозможно было что-либо исправить, сделать по-своему, лучше, как-то помочь своей семье. Когда мама тяжело заболела, отец не смог выпросить направление и машину, чтобы вовремя повезти ее к врачам в райцентр, а когда машину и бумагу все же дали, было уже поздно. Переселенцы словно остались без рук, которыми еще вчера умели столь многое. Было от чего пасть духом и занемочь. Кладбище в соседней рощице за три года сильно подросло могилами «китайцев». Когда же срок карантина подошел к концу, выжившие стали разбегаться. Первыми на разведку кинулась молодежь. Совхозное начальство тянуло с документами, не давало отпусков, запугивало - но люди разлетались, как воробьи. Несколько лет назад вновь я посетил печальное селенье. На месте бараков увидел только длинный ряд бугорков и ямок, поросших бурьяном. Да и все остальное, жилое, еще больше обветшало и покосилось. Кажется, ни одного нового строения не появилось здесь за пятьдесят минувших лет.

Первые годы репатрианты еще держались друг за друга, соблюдали обычаи, жениться предпочитали на своих, знались, наезжали в гости. Но уже их дети  стали забывать прежнее землячество и родство, пообтерлись и стали вполне советскими. По отцу могу судить, как менялись со временем взгляды и настроения. «Там жить было свободней и интереснее, а здесь легче, спокойней», - говорил он под старость. В семидесятые годы его как-то разыскал и навестил двоюродный брат из Австралии, тоже бывший харбинец. «Хвалился,  как они там богато живут, - рассказывал отец мне потом с неудовольствием. - А я его спрашиваю: кем же твои парни работают? Грузовики водят? Ну вот, а мои все трое институты закончили. Да и говорим здесь на своем языке». Спустя двадцать лет им уже трудно было понять друг друга. Их сняли с льдины, называвшейся Русской Манчжурией, и развезли на разные континенты. А сама льдина растаяла...   

...Беру в руки изданный в 2001 году в Москве том «Русская поэзия Китая»(58 имен!), нахожу Арсения Несмелова, погибшего в декабре 1945 года в Гродековской пересылке близ Владивостока. Это он еще в тридцатых годах предсказал будущее Харбина:

                                               Милый город, горд и строен,
                                               Будет день такой,
                                               Что не вспомнят, что построен
                                                Русской ты рукой.

                                                Пусть удел подобный горек,
                                                Не опустим глаз:
                                                Вспомяни, старик историк,
                                                Вспомяни о нас.

                                                Ты забытое отыщешь,
                                                Впишешь в скорбный лист,
                                                Да на русское кладбище
                                                Забежит турист.

                                                Он возьмет с собой словарик
                                                Надписи читать...
                                                Так погаснет наш фонарик,
                                                Утомясь мерцать!

---

Комментарии:

Прошу отозваться детей,кот.привезли из Харбина с детским домом в1937 году.	Дата: 23:38 31-08-2008 Имя: вера E-mail: karmadonova@list.ru

Мою маму Заприводину Людмилу в 1937 году вместе с детьми русского детского дома г.ХАРБИНА вывезли в Союз .В КИТАЕ осталась ее мама (ее фамилия Досси)и брат,которого звали Иннокентий. Мамин брат учился в духовной семинарии РПЦ. Моя мама долгое время разыскивала своих родных,но это ни к чему не привело. Может кто-то был свидетелем тех событий или что-то знает от своих родных или знакомых о том.Пошу отозваться.

Дата: 23:34 31-08-2008 Имя: вера E-mail: karmadonova@list.ru

Есть фотографии самого Рычкова Анатолия Ивановича и старинные фото, принадлежавшие ему. Он - выпускник Харбинского Политехнического института. Он уже умер. М.б., найдутся заинтересованные получить эти фото.	Дата: 13:29 13-08-2008 Имя: Валерий E-mail: fonostenograf@narod.ru

Мой прадед Захарий Клиорин (1881-1930) был известным харбинским журналистом и издателем (приехал в город в 1903). В городе жили также два его брата. Буду благодарен за любую информацию о жизни своих родственников в Харбине. Отвечу на письма, поделюсь информацией.	Дата: 16:54 05-05-2008 Имя: Виктор Иванович E-mail: visar73@mail.ru

чего то статейка неправдоподобная ни слова о Квантунской армии окупации Японцами и войсками генерала Малиновского! и все так складно прямо рай какой то!!! НЕ ВЕРЮ!!! ни одному слову!!!!	Дата: 23:48 30-03-2008 Имя: любитель истории E-mail: rrty_hntm@list.ru

Мой отец Павел Васильевич Чурилов вырос в Харбине и жил там до 1924 г., пока не уехал учиться в Иркутский университет на врача. Он окончил харбинскую мужскую английскую гимназию, директором которой был г-н Лас, педагог и поэт-символист, автор книги стихов "Музыка боли". Сохранилось фото 1921 г. - команда десятиборцев гимназии с отцом готовится к соревнованиям. Хотелось бы установить связь с теми, чьи предки жили в Харбине в то время. По рассказам отца помню некоторые фамилии, например генерала Гондатти.

Дата: 20:23 11-03-2008 Имя: Л.П. Чурилов E-mail: elpach@mail.ru

Мой прадед Александр Тимофеевич Левартовский строил КВЖД и был начальником станции в Харбине. Сохранилась даже визитная карточка. Позже (насколько мне известно после смерти И.В.Сталина) семья покинула Манчжурию в направлении Москвы, но их высадили на станции Асакаровка в Казахстане. Семья была небедной, но половину вещей пришлось оставить тут же на станции, а то, что удалось взять с собой, продавалось за еду, чтобы хоть как-то прокормить детей... Хотелось бы пообщаться с автором статьи. Если вожможно, пишите на e-mail: lewartowski@yahoo.de

Дата: 08:11 07-01-2008 Имя: Яна Левартовская E-mail: lewartowski@yahoo.de

Мой преподаватель китайского тоже приехала в Советский Союз с волной репатриантов, а родилась она в Харбине в семье эмигрантов. Это удивительный человек, как я теперь это понимаю. И это человек, у которого есть своя история, что бывает редко. Ольга Павловна, Я очень давно Вас не видела, но дай Вам Бог здоровья и долгих лет!	Дата: 23:50 16-10-2007 Имя: Liucy E-mail: pat2709@mail.ru

Недавно в Москве познакомилась с человеком, родившемся в Харбине, а потом прошедшим нелегкий путь в СССР. Интересно было бы составить книгу воспоминаний и интервью. Я журналист, работаю в МГУ. Если есть интерес к такому начинанию - пишите.	Дата: 22:44 22-06-2007 Имя: Лариса Михайлова E-mail: larmih@mail.ru

Хотелось бы пообщаться с автором воспоминаний! Фамилию я унаследовала от отца, который тоже прошел этот путь со своей семьей. К сожалению, я отца не расспросила о родственниках, а возможно, что их немало у нас!	Дата: 15:08 23-01-2007 Имя: Маргарита Литвинцева E-mail: mlitvintseva@effectagro.com

Добавить комментарий:

Звездочкой * отмечены поля, заполнение которых обязательно.

Русская клавиатура

Имя

E-mail *

Сообщение *

---

Код

Введите код *